Эдмунд Геттиер и его вклад в эпистемологию

Введение

Эпистемология, как раздел философии, традиционно занимается природой знания, его происхождением, объёмом и обоснованием. На протяжении веков центральным вопросом оставалось определение того, что именно составляет знание. Классическая западная традиция, уходящая корнями к Платону и развитая такими мыслителями, как Джон Локк [Locke, 1689] и Дэвид Юм [Hume, 1739], рассматривала знание как обоснованное истинное убеждение (ОИУ) [Antognazza, 2014]. Эта трёхчастная концепция, согласно которой субъект знает пропозицию, если она истинна, он в неё верит, и его вера обоснована, казалась интуитивно убедительной и достаточно полной. Она формировала основу для понимания того, как мы приобретаем и подтверждаем наши убеждения, и служила отправной точкой для большинства эпистемологических дискуссий.

Однако в середине XX века эта устоявшаяся парадигма столкнулась с неожиданным и мощным вызовом. В 1963 году Эдмунд Геттиер опубликовал короткую статью Является ли обоснованное истинное убеждение знанием? [Gettier, 1963], которая, по словам Марии Розы Антоньяццы, «в одиночку изменила курс эпистемологии» [Antognazza, 2014]. Геттиер представил контрпримеры, демонстрирующие, что даже при наличии всех трёх условий — истинности, убеждения и обоснования — субъект может не обладать знанием. Эти «случаи Геттиера» выявили фундаментальный разрыв между обоснованием и истиной, поставив под сомнение адекватность классического определения и спровоцировав интенсивные дебаты, которые продолжаются и по сей день. Проблема Геттиера стала, как отмечает Тимофей Демин, самой заметной проблемой аналитической эпистемологии в XX в. [Demin, 2019].

Развёрнутое изложение

Является ли знание обоснованным истинным убеждением?

На протяжении тысячелетий философы, вслед за Платоном, рассматривали знание как обоснованное истинное убеждение (ОИУ). Эта концепция, казалось бы, интуитивно понятная и прочная, предполагала, что для того чтобы нечто считалось знанием, оно должно быть истинным, в него нужно верить, и эта вера должна быть подкреплена достаточными основаниями. Однако в 1963 году Эдмунд Геттиер опубликовал короткую, но революционную статью Является ли обоснованное истинное убеждение знанием? [Gettier, 1963], которая навсегда изменила эпистемологический ландшафт. Он продемонстрировал, что даже при наличии всех трёх условий — истинности, убеждения и обоснования — человек может не обладать знанием. Как такое возможно?

Традиционное определение знания, известное как JTB (Justified True Belief), гласит, что субъект S знает утверждение P тогда и только тогда, когда: (1) P истинно, (2) S убеждён в P, и (3) S обоснованно убеждён в P. Эта формулировка, уходящая корнями в античность, долгое время считалась самоочевидной. Действительно, если мы верим во что-то ложное, это не знание. Если мы верим во что-то истинное, но без всяких оснований, это скорее удачная догадка, чем знание. И если мы не верим в истинное и обоснованное утверждение, то, очевидно, мы его не знаем.каждое из этих условий кажется необходимым. Но являются ли они достаточными?

Геттиер показал, что нет, и сделал это с помощью контрпримеров, которые стали известны как «случаи Геттиера». Эти случаи демонстрируют ситуации, когда субъект имеет истинное и обоснованное убеждение, но при этом интуитивно кажется, что он не обладает знанием. Например, в одном из классических примеров Геттиера, Смит убеждён, что Джонс получит работу и имеет десять монет в кармане. Это убеждение обосновано, поскольку Смит видел, как Джонс подавал заявление, и слышал от начальника, что Джонс — фаворит. Также Смит сам пересчитал монеты в кармане Джонса. Однако, по стечению обстоятельств, работу получает сам Смит, и, совершенно случайно, у него самого в кармане тоже оказывается десять монет.убеждение Смита человек, который получит работу, имеет десять монет в кармане оказывается истинным и обоснованным, но разве Смит знает это? Интуиция подсказывает, что нет, ведь его обоснование касалось Джонса, а не его самого.

Другой известный пример, хотя и не от самого Геттиера, но иллюстрирующий ту же проблему, — это случай с остановившимися часами. Человек смотрит на старые настенные часы, которые остановились ровно двенадцать часов назад, и формирует убеждение, что сейчас, скажем, 15:00. В этот момент действительно 15:00. Его убеждение истинно, и оно обосновано (он смотрит на часы, которые обычно показывают правильное время). Однако, очевидно, он не знает, который час, потому что его убеждение истинно лишь по счастливой случайности. Как отмечает Тимофей Демин, в основе случаев Геттиера лежит «причинно-следственный разрыв между эмпирическим положением дел и тем, что думает об этом носитель истинного убеждения» [Demin, 2019]. В случае с часами, этот разрыв заключается в том, что часы сломаны, но мы считаем их работающими.

Эти контрпримеры, несмотря на свою кажущуюся простоту, выявили глубокую проблему в традиционном понимании знания. Они показали, что обоснование может быть случайным или не связанным с истинностью убеждениячтобы гарантировать знание. Как выразился Джон Греко, проблемы Геттиера в сторону, знание — это истинное убеждение, которое является результатом когнитивной добродетели [Greco, 1993]. Однако, именно эти «проблемы Геттиера» и стали центральной точкой дискуссии.

После публикации статьи Геттиера эпистемологи столкнулись с необходимостью либо отказаться от JTB-анализа, либо модифицировать его, добавив «четвёртое условие», которое исключило бы геттиеровские случаи. Многие философы пытались найти это неуловимое четвёртое условие. Например, некоторые предлагали усилить требование к обоснованию, чтобы оно было «неопровержимым» или «непогрешимым». Другие, как Элвин Голдман, развивали «каузальную теорию знания», утверждая, что знание требует причинной связи между фактом и убеждением субъекта об этом факте [Goldman, 1967]. Демин поясняет, что каузальная теория убедительна благодаря интуиции о существовании причинно-следственного разрыва в случаях Геттиера [Demin, 2019]. Однако и каузальная теория столкнулась с критикой, например, в случаях, когда причинная связь не является достаточно ясной или когда она не учитывает внутреннее обоснование.

Интерналисты, например, полагают, что знание, не имеющее обоснования в качестве необходимого компонента, является изъяном [Demin, 2019]. Они критикуют каузальную теорию за то, что она заменяет обоснование причинной связью, что может привести к ситуациям, когда человек обладает истинным убеждением, но не имеет внутреннего доступа к его обоснованию. Например, если Ричард, слепой от рождения, знает, что обои на его кухне зелёные, потому что ему об этом сказали, то его знание не основано на его собственном восприятии, а на причинной связи, идущей от другого человека. Интерналисты считают, что это ослабляет понятие знания.

Линда Загзебски, в свою очередь, утверждала, что любая попытка добавить четвёртое условие к JTB-анализу обречена на провал, поскольку при определённых условиях всегда можно сконструировать новый случай Геттиера [Zagzebski]. Она показала, что если мы имеем истинное убеждение, которое обосновано, но истинность которого не является следствием обоснования, то всегда можно найти ситуацию, где обоснование приводит к истинному убеждению по счастливой случайности. Это подводит к мысли, что проблема Геттиера может быть не просто дефектом в определении, а фундаментальной структурной проблемой в самом процессе суждения, как предполагает Джинхо Ким, говоря о «резонансной иллюзии» [Kim et al.].

Некоторые философы, такие как Эрнест Соса, предложили альтернативные подходы, например, эпистемологию добродетелей (virtue epistemology), которая фокусируется на интеллектуальных добродетелях или способностях познающего субъекта [Greco, 1993]. В этом подходе знание рассматривается как истинное убеждение, которое является результатом надёжных когнитивных способностей или добродетелей субъекта. Однако, как отмечают Каллеструп и Кавасин, даже в рамках эпистемологии добродетелей возникают свои сложности, особенно в вопросах понимания и знания «почему».

Проблема Геттиера,не просто академический курьёз. Она заставила эпистемологов переосмыслить саму природу знания и роль обоснования. Она показала, что знание — это нечто большее, чем просто удачное совпадение истинности и обоснованной веры. Вопрос о том, как именно это «большее» должно быть сформулировано, остаётся одним из центральных вызовов в современной эпистемологии. И хотя Геттиер не предложил нового определения знания, его работа стала отправной точкой для бесчисленных попыток преодолеть выявленные им недостатки, что и будет предметом нашего дальнейшего рассмотрения.

Как преодолеть проблему Геттиера?

После того как Эдмунд Геттиер в своей короткой, но революционной статье [Gettier, 1963] продемонстрировал недостаточность традиционного определения знания как обоснованного истинного убеждения (ОИУ), перед эпистемологами встала задача найти способ «спасти» знание. Если ОИУ не всегда является знанием, то что же тогда? Этот вопрос стал центральным для аналитической эпистемологии на десятилетия, породив множество попыток модифицировать или полностью переосмыслить понятие знания.

Одна из наиболее интуитивных стратегий заключалась в добавлении к ОИУ некоего «четвертого условия» (JTB + X), которое бы исключало геттиер-случаи. Майкл Кларк, например, предложил условие «без ложных убеждений», утверждая, что знание не может основываться на ложных посылках, даже если конечный вывод оказывается истинным. В случае с часами, которые остановились, но случайно показывают правильное время, убеждение о времени истинно, но основано на ложной посылке о работоспособности часов. Однако, как быстро выяснилось, это условие не решает всех проблем, поскольку можно сконструировать геттиер-случаи, где ложные посылки отсутствуют вовсе.

Другой подход, получивший название релайабилизма (теории надёжности), фокусируется на процессе формирования убеждений. Согласно этой теории, знание — это истинное убеждение, сформированное надёжным когнитивным процессом [Greco, 1993]. Надёжный процесс — это тот, который с высокой вероятностью приводит к истинным убеждениям и избегает ложных. Джон Греко отмечает, что добродетельная эпистемология является своего рода релайабилизмом, поскольку она «делает идею надёжности способности центральной» [Greco, 1993]. Если убеждение получено с помощью надёжного метода (например, зрения в хороших условиях, памяти, дедукции), то оно может считаться знанием. В геттиер-случаях, даже если убеждение истинно и обоснованно, оно часто формируется ненадёжным способом или его истинность является результатом случайности, а не надёжности процесса.

Однако и релайабилизм сталкивается с критикой. Тимофей Демин указывает, что, несмотря на свою эффективность в борьбе с проблемой Геттиера, релайабилизм не избегает других эпистемологических трудностей, например, «проблемы общности» (generality problem), которая ставит вопрос о том, как определить, какой именно процесс является «надёжным» в конкретном случае [Demin, 2019]. Кроме того, некоторые критики утверждают, что релайабилизм слишком сильно смещает акцент на внешние факторы, игнорируя внутренние аспекты обоснования, что может привести к контринтуитивным выводам.

Линда Загзебски предлагает более радикальный взгляд, утверждая, что проблема Геттиера является неизбежной для любой теории знания, которая сохраняет «разрыв между истиной и обоснованием» [Zagzebski]. Она разработала «рецепт» для создания геттиер-случаев, который, по её мнению, позволяет опровергнуть любую теорию, где истина является необходимым условием, но при этом отделена от обоснования. Если теория требует дополнительных условий помимо истинности, чтобы убеждение стало знанием, всегда можно найти ситуацию, где эти условия выполняются случайно, а не благодаря надёжной связи между ними.

В ответ на эту фундаментальную критику некоторые философы, такие как Тимоти Уильямсон, предлагают полностью отказаться от анализа знания через набор необходимых и достаточных условий. Уильямсон утверждает, что знание — это более фундаментальное понятие, чем убеждение, обоснование или истина, и его нельзя разложить на составные элементы [Williamson, 2002]. Его подход, известный как «knowledge first» (знание прежде всего), предполагает, что вместо того, чтобы определять знание через другие понятия, мы должны определять эти другие понятия через знание. Это радикально меняет эпистемологическую программу, уходя от попыток «ремонта» ОИУ.

Другое направление, эпистемология добродетели, пытается преодолеть проблему Геттиера, сосредоточившись на интеллектуальных добродетелях познающего субъекта. Дункан Притчард, один из ведущих сторонников этого подхода, утверждает, что знание требует не только отсутствия удачи (anti-luck intuition), но и того, чтобы истинное убеждение было результатом когнитивных способностей субъекта (ability intuition) [Pritchard, 2012]. То есть, знание возникает тогда, когда истинность убеждения объясняется интеллектуальными достоинствами или умениями познающего. Если человек видит овцу в поле, и это действительно овца, но он ошибочно принял за неё собаку, то его истинное убеждение не является знанием, потому что оно не является результатом его когнитивных способностей, а скорее случайностью.

Джон Греко также развивает эпистемологию добродетели, определяя когнитивную добродетель как способность достигать истин в определённой области и избегать ложных убеждений в этой области при соответствующих условиях [Greco, 1993]. Он подчёркивает, что знание — это истинное убеждение, которое является результатом когнитивных добродетелей субъекта.если убеждение истинно, но его истинность обусловлена внешними случайными факторами, а не внутренними способностями познающего, оно не будет считаться знанием. Это позволяет отсечь геттиер-случаи, где истинность достигается «по счастливой случайности».

Однако, как отмечают Каллеструп и Кавасин, даже в рамках эпистемологии добродетели возникают сложности, особенно когда речь идёт о «компетенциях» и их взаимодействии, например, при эпистемическом делегировании. Если знание зависит от компетенций, то как быть с ситуациями, когда мы полагаемся на экспертов? Является ли это знанием, основанным на наших собственных компетенциях по выбору эксперта, или компетенциях самого эксперта? Эти вопросы показывают, что даже самые перспективные решения проблемы Геттиера открывают новые области для философских дискуссий.

В конечном итоге, попытки преодолеть проблему Геттиера привели к значительному расширению эпистемологического ландшафта. От простых добавлений к ОИУ до радикальных переосмыслений природы знания, каждое предложение стремилось закрыть ту лазейку, которую Геттиер так мастерски обнаружил. Однако универсального и общепринятого решения до сих пор не найдено, что заставляет задуматься: возможно, сама постановка вопроса о «четвёртом условии» или о «спасении» ОИУ является неверной? Возможно, проблема Геттиера не столько указывает на дефект в определении знания, сколько на фундаментальные ограничения нашего аналитического подхода к нему, или, как предполагает Эрик Олссон, на то, что мы неправильно интерпретируем роль геттиер-случаев в оценке теорий знания [Olsson, 2014].

Переоценена ли значимость проблемы Геттиера?

После того как мы рассмотрели различные подходы к преодолению проблемы Геттиера, возникает закономерный вопрос: насколько вообще эта проблема важна для эпистемологии? Действительно ли она «взорвала» традиционное понимание знания, как утверждают некоторые, или её значение преувеличено, и она лишь отвлекает от более фундаментальных вопросов? Джон Турри, например, прямо заявляет, что статья Эдмунда Геттиера 1963 года пробила большую дыру в этой давней традиции, восходящей к Платону через Канта и семемнадцатый и восемнадцатый века, выявив тот факт, что обоснованное истинное убеждение недостаточно для знания [Turri, 2011]. Это утверждение подчёркивает радикальность воздействия Геттиера на эпистемологию, предполагая, что он разрушил веками устоявшуюся парадигму.

Однако не все разделяют столь категоричную оценку. Тимофей Демин, например, предлагает критический взгляд, утверждая, что «значимость проблемы Геттиера переоценена, поскольку связанная с ней дискуссия не имеет серьезных последствий для общества» [Demin, 2019]. Этот тезис бросает вызов распространённому мнению о центральной роли проблемы Геттиера, переводя дискуссию из плоскости чисто теоретической в плоскость практической значимости. Если философская проблема не имеет ощутимых последствий за пределами академических кругов, то, возможно, её фундаментальность действительно стоит пересмотреть.

Демин развивает свою мысль, указывая на то, что, несмотря на всю свою заметность в аналитической эпистемологии XX века, проблема Геттиера, по сути, является способом опровержения теорий знания, которые строятся на убеждении и истине как отдельных элементах [Demin, 2019]. Он задаётся вопросом: «зачем понимать, что такое знание?», и отмечает, что эпистемологам нужен обоснованный и убедительный ответ на этот вопрос, если они хотят доказать значимость своих изысканий [Demin, 2019]. Это не просто риторический приём, а призыв к переосмыслению целей эпистемологического анализа. Если мы не можем чётко сформулировать, почему нам важно знать, что такое знание, то, возможно, мы застряли в самодостаточной академической игре.

В этом контексте возникает вопрос о том, что именно мы ищем, пытаясь дать определение знанию. Если, как предполагает Демин, анализ знания не способен дать удовлетворительного ответа на вопрос «что такое знание?», то, возможно, стоит отказаться от поиска универсальных необходимых и достаточных условий [Demin, 2019]. Вместо этого, можно сосредоточиться на других аспектах познания. Например, Тимоти Уильямсон в своей работе «Знание и его пределы» предлагает концепцию, в которой знание является объяснительно фундаментальным понятием, а не результатом комбинации истины, убеждения и других факторов [Williamson, 2002]. Он переворачивает традиционную программу, утверждая, что убеждение — это состояние, успешной формой которого является знание.

Другой подход, который ставит под сомнение универсальность и фундаментальность проблемы Геттиера, — это контекстуализм. Контекстуалисты, как отмечает Демин, полагают, что глагол «знать» чувствителен к контексту, и критерии знания могут быть как строгими, так и мягкими в зависимости от ситуации [Demin, 2019]. Это означает, что нет единого, универсального определения знания, которое Геттиер мог бы «подорвать». Вместо этого, мы имеем дело с множеством родственных явлений, не имеющих общих фундаментальных свойств, подобно тому, как Витгенштейн говорил об играх. В повседневной жизни мы постоянно используем понятие «знать», и его смысл определяется конкретным контекстом, а не абстрактными философскими условиями.

Рассмотрим пример, приведённый Деминым: Стюарт летит в Детройт. В одном случае, он уверенно отвечает соседу по самолёту, что рейс прямой, основываясь на своём билете. В другом, к нему обращается человек, перевозящий почку для пересадки, и требует более высокого стандарта знания [Demin, 2019]. В обоих случаях Стюарт использует глагол «знать», но степень обоснования и уверенности, требуемая от него, кардинально различается. Если знание так сильно зависит от контекста, то попытка найти единое «четвёртое условие», которое бы решило проблему Геттиера раз и навсегда, может оказаться бесплодной.

Эрнест Соса, один из ведущих представителей эпистемологии добродетелей, также предлагает иной взгляд на знание, который может снизить остроту проблемы Геттиера. Его концепция «apt deferral» (уместного делегирования) предполагает, что знание может быть получено через компетентность других, а не только через собственное непосредственное обоснование. В этом случае, фокус смещается с индивидуального обоснования на коллективную или социальную природу знания. Если мы можем знать что-то, полагаясь на экспертов, то случаи Геттиера, где индивидуальное обоснование оказывается случайным, теряют часть своей разрушительной силы.

Конечно, это не означает, что проблема Геттиера полностью лишена значения. Она, безусловно, выявила серьёзные недостатки в традиционном определении знания и стимулировала бурную дискуссию, которая привела к развитию новых эпистемологических теорий, таких как релайабилизм, каузальные теории и эпистемология добродетелей [Demin, 2019]. Однако, возможно, её главная ценность не в том, чтобы найти универсальное «четвёртое условие», а в том, чтобы заставить философов глубже задуматься о природе обоснования, роли удачи и случайности в познании, а также о том, как мы вообще используем понятие «знание» в различных контекстах.

В конечном итоге, вопрос о переоценке значимости проблемы Геттиера сводится к тому, что мы ожидаем от теории знания. Если мы ищем строгое, универсальное определение, применимое во всех случаях, то проблема Геттиера остаётся серьёзным препятствием. Если же мы готовы принять более гибкий, контекстуально зависимый или даже плюралистический взгляд на знание, то её роль может быть переосмыслена. Возможно, вместо того чтобы пытаться «исправить» традиционное определение, нам следует задаться вопросом, что именно мы подразумеваем под «знанием» в различных ситуациях и какие функции оно выполняет. Это подводит нас к более широкому вопросу о самой природе знания, который мы и рассмотрим далее.

Какова природа знания?

После того как мы убедились, что проблема Геттиера не просто академическая причуда, а серьёзный вызов традиционному пониманию знания, возникает закономерный вопрос: если знание не сводится к обоснованному истинному убеждению, то что же оно такое? Этот вопрос подталкивает нас к более глубокому осмыслению самой природы знания, выходя за рамки простого добавления «четвёртого условия». Возможно, мы изначально смотрим не в ту сторону, пытаясь анализировать знание через его составные части.

Тимоти Уильямсон, например, предлагает радикально иной подход, утверждая, что знание является фундаментальным понятием, которое не поддаётся анализу через более простые компоненты, такие как истина, убеждение или обоснование [Williamson, 2002]. Он переворачивает традиционную эпистемологическую программу, которая стремилась разложить знание на элементы. По его мнению, знание — это не сумма частей, а нечто первичное, нередуцируемое, и именно через него следует понимать другие эпистемические понятия. Это сродни тому, как мы воспринимаем цвет: мы не можем объяснить, что такое «красный» человеку, который никогда его не видел, через более базовые понятия; красный просто есть красный.

Схожая позиция, хотя и с иным акцентом, прослеживается в работах, где знание рассматривается как особое состояние ума [Demin, 2019]. Если знание — это не просто комбинация внешних условий (истина, обоснование) и внутреннего состояния (убеждение), а само по себе уникальное ментальное состояние, то попытки найти недостающее «четвёртое условие» могут быть изначально обречены на провал. Мы ищем то, чего нет, потому что знание не является конструктом, а скорее базовым элементом нашего когнитивного аппарата.

Однако не все согласны с такой фундаменталистской трактовкой. Некоторые философы, как отмечает Демин, вообще отвергают существование универсального инварианта знания, применимого во всех случаях [Demin, 2019]. Возможно, знание — это не единое, монолитное понятие, а скорее семейство связанных, но не идентичных концепций, каждая из которых проявляется в своём контексте. Тогда поиск единой, всеобъемлющей дефиниции знания становится бессмысленным, поскольку такой дефиниции просто не существует.

В рамках добродетельной эпистемологии (virtue epistemology), развиваемой такими мыслителями, как Эрнест Соса и Джон Греко, природа знания связывается с интеллектуальными добродетелями познающего субъекта. Знание здесь понимается как истинное убеждение, достигнутое благодаря проявлению интеллектуальных добродетелей или когнитивных способностей агента [Greco, 1993]. Это означает, что фокус смещается с внешних условий (истина, обоснование) на внутренние качества познающего. Например, Соса различает «животное знание» (animal knowledge), которое является просто успешным результатом надёжных когнитивных способностей, и «рефлексивное знание» (reflective knowledge), которое включает в себя осознание агентом надёжности своих способностей.

Тем не менее, подход Сосы не лишён проблем. Греко указывает, что Соса слишком сильно полагается на «точку зрения субъекта» (S's point of view) и его способность к интроспекции относительно своих когнитивных способностей [Greco, 1993]. Мы, как правило, не имеем чёткого представления о том, какие именно когнитивные факультеты ответственны за формирование конкретного убеждения. Если бы это было так, то когнитивную науку можно было бы проводить «из кресла», просто размышляя о своих ментальных процессах, что, очевидно, не соответствует действительности.

Греко предлагает модифицировать добродетельную эпистемологию, чтобы учесть важность «точки зрения субъекта», но в ином смысле. Он вводит понятие «нормативного интернализма» (norm internalism), согласно которому оправданное убеждение является результатом следования правильным эпистемическим нормам, которые субъект признаёт [Greco, 1993]. То есть, знание требует не просто надёжных способностей, но и соответствия убеждения внутренним правилам и стандартам, которые сам агент считает корректными. Например, если человек, плохо разбирающийся в математике, верит в сложную теорему, но не потому, что понимает её доказательство, а потому, что ошибочно вывел её из аксиом, его убеждение не будет оправданным, даже если теорема истинна.

Интересно, что в контексте эпистемического доверия (epistemic deferral) и авторитета, Каллеструп и Кавасин поднимают вопрос о том, как знание формируется через взаимодействие с другими. Когда мы полагаемся на экспертов, наше знание может быть «вторичным» (second-hand knowledge), но оно всё равно является знанием. Например, чтобы понять ценность английской керамики, обывателю нужна помощь эксперта. Это не умаляет знание, а скорее показывает его социальную природу. Однако они критикуют Сосу за слишком упрощённое разделение на «практическую» и «гуманитарную» области, где в первой допустимо слепое доверие, а во второй требуется «первичное интуитивное понимание».

Каллеструп и Кавасин утверждают, что даже в практической сфере, например, при применении правил дорожного движения, требуется не только знание формулировки, но и «первичное размышление» или «интуитивное понимание» для применения этих правил в конкретных ситуациях. С другой стороны, в гуманитарной сфере, где, казалось бы, доминирует критическое мышление, доверие к авторитетам также играет важную роль, например, в методе рефлексивного равновесия Джона Ролза. Это подчёркивает, что природа знания не является статичной и зависит от контекста, а также от того, насколько активно субъект вовлечён в процесс познания.природа знания оказывается гораздо более сложной и многогранной, чем предполагалось в классическом определении. Отказ от редукционистского подхода Уильямсона, признание знания как состояния ума или как семейства понятий, а также акцент на интеллектуальных добродетелях и социальном взаимодействии — всё это указывает на то, что мы ищем не просто «четвёртое условие», а принципиально иное понимание. И в этом поиске мы неизбежно сталкиваемся с вопросом о роли случайности: может ли знание быть результатом удачи, или же оно требует чего-то более надёжного и контролируемого?

Влияет ли удача на знание?

Если в предыдущем разделе мы сосредоточились на самой природе знания, пытаясь понять, что же оно собой представляет, то теперь неизбежно возникает вопрос о его уязвимости. Может ли знание быть случайным? Или, точнее, может ли удача играть роль в формировании знания, не подрывая при этом его статуса? Проблема Геттиера, по сути, и выявила эту тонкую грань, показав, что истинное обоснованное убеждение может быть результатом стечения обстоятельств, а не подлинного познавательного достижения.

Большинство эпистемологов сходятся во мнении, что случаи Геттиера являются решающими контрпримерами к трипартитному анализу знания; что бы ни было истинным в отношении знания, оно не является просто убеждением, которое одновременно обосновано и истинно [Pritchard, 2015]. Они согласны, что знание не является обоснованным истинным убеждением, потому что это согласуется с наличием слишком большой удачи в этих случаях, и что знание исключает такую удачу. Эта «анти-удачная интуиция» стала краеугольным камнем в пост-геттиерской эпистемологии.

Рассмотрим классический пример с амбарами, который часто используется для иллюстрации этой идеи. Генри едет по сельской местности, где большинство амбаров — это всего лишь муляжи, фасады. Он смотрит на один из них и говорит: «Здесь стоит амбар». Это убеждение истинно, и оно обосновано его перцептивным опытом. Однако, как отмечает Тимофей Демин, Генри просто повезло, что он случайно выбрал единственный настоящий амбар среди множества подделок [Demin, 2019]. Если бы он посмотрел на любой другой амбар, его убеждение было бы ложным. Здесь присутствует элемент удачи, который, кажется, подрывает статус знания.

Анти-удачная интуиция утверждает, что знание должно быть устойчивым к определенным видам удачи. Дункан Притчард, например, развивает эту идею, предлагая концепцию «анти-удачной эпистемологии» [Pritchard, 2015]. Он утверждает, что знание несовместимо с эпистемической удачей, то есть такой удачей, которая делает истинное убеждение случайным. Если истинность убеждения зависит от случайных факторов, не связанных с познавательными способностями субъекта, то это не может быть знанием.

Однако существует и меньшинство, которое оспаривает эту доминирующую позицию. Стивен Хетерингтон, например, предлагает так называемое «Предложение о знании по удаче» (Knowing Luckily Proposal), утверждая, что случаи Геттиера вовсе не являются контрпримерами [Madison, 2010]. Он считает, что знание может быть случайным. Для Хетерингтона, если убеждение истинно и обосновано, то оно является знанием, даже если в его формировании присутствует элемент удачи. Он, по сути, возвращается к более либеральному пониманию знания, где удача не обязательно является дефектом.

Релайабилизм, или теория надежности, пытается обойти проблему удачи, фокусируясь на надежности процесса формирования убеждений. Защитники релайабилизма считают, что их подход успешно проходит тест Геттиера [Demin, 2019]. В случае с часами, если бы субъект посмотрел на минуту позже, он бы совершил ошибку, поскольку часы остановились. В случае с амбаром, если бы амбар оказался декоративным, Генри допустил бы ошибку. Случаи Геттиера, как правило, содержат элемент удачи, некое маловероятное стечение обстоятельств. Незначительное отклонение от заданных обстоятельств ведет к ложному убеждению.

Линде Загзебски в своей статье «Неизбежность проблем Геттиера» (1994) показала, что если в теории знания существует разрыв между истиной и обоснованием (или локальной надежностью, причинно-следственной связью и т.д.), то всегда можно создать случай Геттиера, который опровергнет такую теорию [Zagzebski]. Этот тезис справедлив как для интернализма, так и для экстернализма. В интернализме разрыв возникает из-за недоступности каких-то данных для носителя истинной пропозиции. Например, в случае Рассела с часами, субъект не знает, что часы сломаны, но стрелки показывают правильное время. В экстернализме же брешь возникает между тем, что приводит к истине, и самой истиной.

Загзебски иллюстрирует этот разрыв, разбирая случай про муляжи амбаров: у нас есть надежный способ формирования истинных убеждений, который позволяет сказать, что амбар настоящий, однако на деле нам просто повезло с амбаром [Demin, 2019]. Из всех амбаров мы выбрали единственный настоящий в силу совпадения. Пока обоснованное, гарантированное (warranted) или надежное убеждение не ведет к истине с необходимостью, возможен случай Геттиера. Если же такая необходимость существует, тогда теория имеет слишком строгий критерий, как это было в классическом инфаллибилизме.

Джон Греко, один из ведущих представителей эпистемологии добродетелей, предлагает иной взгляд на проблему удачи. Он определяет когнитивную добродетель как механизм, способный формировать и/или поддерживать истинные убеждения [Greco, 1993]. Для Греко, знание — это когнитивное достижение, результат применения интеллектуальных добродетелей субъекта. Если убеждение истинно благодаря удаче, а не благодаря когнитивным способностям субъекта, то это не знание.Греко также склоняется к анти-удачной интуиции, но через призму агентности и добродетелей.

Однако, как отмечает Йеспер Каллеструп и Эдоардо Кавазин, даже в рамках добродетельной эпистемологии возникают сложности с определением того, что именно составляет «когнитивное достижение» и как отделить его от удачи. Если субъект обладает всеми необходимыми добродетелями, но истинность его убеждения все равно зависит от внешних, случайных факторов, можно ли это считать знанием? Этот вопрос остается открытым и показывает, что проблема удачи пронизывает различные эпистемологические подходы.

В конечном итоге, вопрос о влиянии удачи на знание сводится к тому, насколько сильно мы готовы ослабить интуицию, что знание должно быть чем-то большим, чем просто счастливое совпадение. Если мы полностью отвергаем роль удачи, то рискуем сделать знание практически недостижимым. Если же мы слишком легкомысленно относимся к удаче, то теряем интуитивное различие между подлинным познанием и случайным угадыванием. Этот баланс между строгостью и реализмом продолжает оставаться центральной проблемой в современной эпистемологии, подталкивая к поиску новых, более нюансированных моделей знания.

Критика и ограничения

Несмотря на значительное влияние проблемы Геттиера на эпистемологию, её анализ и предложенные решения не лишены критических замечаний и ограничений. Одно из ключевых ограничений заключается в том, что большинство попыток решить проблему Геттиера сосредоточены на добавлении новых условий к традиционному определению знания, что, по мнению Линды Загзебски, является бесперспективным путём. Загзебски убедительно показала, что если в теории знания существует разрыв между истиной и обоснованием, то всегда можно сконструировать новый случай Геттиера, который опровергнет такую теорию [Zagzebski]. Это означает, что бесконечное добавление условий лишь откладывает неизбежное, не решая фундаментальной проблемы случайности, которая возникает, когда истинность убеждения не является необходимым следствием его обоснования. Если бы Загзебски была не права, то мы бы уже давно имели общепринятое «четвёртое условие», но его до сих пор нет, что подтверждает её тезис.

Другое важное ограничение связано с методологией, используемой для анализа геттиер-случаев. Эпистемологи часто полагаются на интуитивные суждения о том, является ли то или иное убеждение знанием в конкретном сценарии. Однако, как показывают исследования в области экспериментальной философии, эти интуиции могут быть не такими универсальными и надёжными, как кажется. Например, Джеймс Биби и Джозеф Шиа обнаружили, что люди чаще приписывают знание в геттиер-случаях, когда действия потенциального знающего субъекта являются негативными (например, вредными или предосудительными), чем когда они нейтральны или позитивны [Beebe et al., 2013]. Это поднимает вопрос о том, насколько наши философские интуиции, лежащие в основе проблемы Геттиера, отражают объективную реальность знания, а не подвержены когнитивным искажениям или моральным оценкам. Если интуиции, на которых строится вся проблема, ненадёжны, то и решения, основанные на них, могут быть ошибочными.

Наконец, некоторые философы ставят под сомнение саму значимость проблемы Геттиера. Тимофей Демин утверждает, что «значимость проблемы Геттиера переоценена, поскольку связанная с ней дискуссия не имеет серьезных последствий для общества» [Demin, 2019]. Если эпистемология должна быть релевантной для реального мира и помогать нам лучше понимать, как люди приобретают знания и принимают решения, то проблема, которая сводится к поиску всё более изощрённых контрпримеров, может оказаться тупиковой. В этом случае, вместо того чтобы бесконечно пытаться «исправить» определение знания, возможно, стоит пересмотреть саму цель эпистемологического анализа. Что именно мы хотим получить от определения знания, если оно не способно дать нам практическое руководство или избежать скептицизма?

Итоги

• Эдмунд Геттиер в 1963 году убедительно показал, что традиционное определение знания как обоснованного истинного убеждения (ОИУ) является недостаточным, представив контрпримеры, где все три условия выполняются, но знание отсутствует.
• Случаи Геттиера демонстрируют, что обоснование может быть случайным или не связанным с истинностью убеждениячтобы гарантировать знание, что выявило фундаментальный разрыв между обоснованием и истиной.
• Попытки решить проблему Геттиера привели к поиску «четвёртого условия» знания, а также к развитию новых эпистемологических теорий, таких как релайабилизм, каузальные теории и эпистемология добродетелей, каждая из которых стремится исключить эпистемическую удачу.
• Линда Загзебски аргументировала, что проблема Геттиера неизбежна для любой теории знания, которая сохраняет разрыв между истиной и обоснованием, что ставит под сомнение саму возможность анализа знания через набор необходимых и достаточных условий.
• Значимость проблемы Геттиера остаётся предметом дискуссий: одни считают её фундаментальной для переосмысления эпистемологии, другие полагают, что её влияние переоценено, и она не имеет серьёзных последствий за пределами академических дебатов.
• Современные подходы к природе знания варьируются от утверждения его нередуцируемости (knowledge first) до признания его контекстуальной зависимости и социальной природы, что указывает на отказ от поиска универсального определения.
• Может ли знание быть одновременно результатом надёжных когнитивных способностей и при этом содержать элемент удачи, или же эти два аспекта принципиально несовместимы?