Невидимое знание вне западного научного индекса

Философская рамка

Тема «невидимого знания» вписывается в критическую традицию философии науки и социологии знания, особенно в контексте постколониальных исследований и теории STS (Наука, технологии и общество). Она опирается на идеи о том, что знание не является нейтральным или универсальным, а формируется в определённых социальных, культурных и политических контекстах. Здесь важны концепции эпистемической несправедливости, предложенные Мирандой Фрикер [Fricker], и критический анализ структур власти, формирующих научные иерархии, как это делали Фуко [Foucault, 1970] или Саид [Said]. Понимание того, как определённые формы знания становятся доминирующими, а другие маргинализируются, требует деконструкции устоявшихся представлений о «научности» и «прогрессе», что является центральной задачей для STS.

Введение

В современном научном ландшафте доминирует так называемый «западный научный индекс», который определяет, что считается легитимным и видимым знанием. Эта система, основанная преимущественно на англоязычных публикациях и западных эпистемологических стандартах, создаёт значительные барьеры для незападных научных традиций, делая их «невидимыми» для широкого академического сообщества. Проблема не ограничивается лишь языком, но уходит корнями в глубокие культурные, исторические и эпистемологические различия, которые формируют само представление о науке и её ценности [Harding, 1998].

Исследователи в области STS всё чаще обращают внимание на эту проблему, подчёркивая, что исключение незападных знаний приводит к обеднению глобальной научной картины и искажению представлений о научном прогрессе [Bhambra, 2014]. Например, работы, посвящённые «южной криминологии» [Carrington et al., 2015] или «азиатской криминологии» [Moosavi, 2018], демонстрируют, как западные теоретические рамки не всегда применимы или достаточны для анализа социальных явлений в других культурных контекстах. Это подчёркивает необходимость переосмысления существующих систем оценки и распространения знаний, чтобы обеспечить более инклюзивный и справедливый подход к глобальной науке.

Обзор исследований

Доминирование западных эпистемологий и исключение незападных знаний

Почему, несмотря на очевидное богатство человеческого опыта и разнообразие культур, научное знание до сих пор воспринимается как нечто универсальное, но при этом преимущественно западное? Этот вопрос лежит в основе дискуссий о доминировании западных эпистемологий и исключении незападных знаний, которые стали особенно острыми в контексте деколонизации науки. Долгое время западный научный индекс, с его системами оценки и распространения, формировал представление о «видимой» и «невидимой» науке, определяя, что считается легитимным знанием, а что остаётся на периферии.

Энрике Дуссель, теолог и философ освобождения, чьи работы стали фундаментом для деколонизации знания и власти, посвятил свою титаническую работу разрушению философских основ и европоцентристских исторических нарративов [Grosfoguel, 2013]. Он показал, как западные эпистемологии были возведены в ранг универсальных, игнорируя или маргинализируя другие формы познания. Эта универсальность, по сути, является формой эпистемологического колониализма, где знание, произведенное в западных центрах, автоматически считается более ценным и объективным.

Проблема XXI века в области знания, как отмечает Ндлову-Гатшени, лучше всего описывается как «эпистемическая черта» (epistemic line), которая напрямую вытекает из «цветовой черты» (colour line) Уильяма Дюбуа, преследовавшей XX век и спровоцировавшей эпические битвы за политическую деколонизацию [Ndlovu‐Gatsheni, 2020]. Эта «эпистемическая черта» разделяет мир на тех, чье знание признается и распространяется, и тех, чье знание остается невидимым. Западные эпистемологии,не просто доминируют, но и активно исключают, создавая иерархию, где незападные знания часто воспринимаются как «традиционные», «локальные» или даже «ненаучные».

Языковые барьеры играют здесь не последнюю роль. Доминирование английского языка в научной коммуникации существенно ограничивает доступность незападных научных достижений. Исследования, опубликованные на других языках, часто остаются незамеченными международным научным сообществом, даже если они содержат прорывные идеи. Это создает своего рода «фильтр», через который проходит лишь малая часть мирового научного производства. Например, уникальные подходы к социологии и антропологии, разработанные в Японии, остаются малоизвестными за пределами страны из-за языковых и культурных различий, что приводит к обеднению глобальной научной дискуссии.

Культурные и эпистемологические различия в подходах к знанию также приводят к недооценке или неверной интерпретации незападных традиций. Западная наука, основанная на определенных методологических принципах и онтологических предположениях, часто не способна адекватно воспринять и оценить знания, которые не вписываются в ее рамки. Это особенно заметно в отношении традиционной китайской медицины или африканских традиционных знаний, которые долгое время отвергались западной наукой, но постепенно получают признание благодаря своей эффективности и новым исследованиям. Как отмечают Орлов и его коллеги, решения проблем, таких как изменение климата, требуют деколонизации исследовательского процесса и трансформации отношений между научным экспертным знанием и системами знаний коренных народов и местных сообществ [Orlove et al., 2023].

Исторические процессы колониализма и постколониализма оказали глубокое влияние на иерархию научных систем и признание знаний. Колониальная экспансия не только привела к политическому и экономическому подчинению, но и навязала западные эпистемологические рамки, маргинализируя или полностью уничтожая местные системы знаний. Эдвард Саид в своем «Ориентализме» убедительно показал, как западное знание о Востоке было сконструированочтобы оправдать и поддерживать колониальное господство. Эта историческая травма до сих пор ощущается в академическом мире, где незападные ученые часто сталкиваются с необходимостью адаптироваться к западным стандартам, чтобы быть признанными.

Примеры незападных научных традиций демонстрируют богатство и разнообразие подходов, которые могли бы обогатить глобальную науку. Арабская средневековая философия и наука, например, внесли огромный вклад в математику, астрономию и медицину, который был интегрирован в европейскую науку, но часто без должного признания оригинальных источников [Alatas, 2006]. Аналогично, советская публичная медицина достигла значительных успехов в области профилактики и общественного здравоохранения, но эти достижения не получили широкого признания на Западе из-за идеологических и языковых барьеров [Krementsov, 1996]. Эти случаи подчеркивают, как политические и культурные факторы могут влиять на видимость и признание научного знания.

Отсутствие незападных знаний в основных индексах и базах данных приводит к искажению глобальной картины научного прогресса и инноваций. Если большая часть мирового научного производства остается неиндексированной или недоступной, то мы получаем неполное и предвзятое представление о том, что происходит в науке. Это не только несправедливо по отношению к незападным ученым, но и лишает человечество ценных идей и решений. Как подчеркивает Ндлову-Гатшени, деколонизация знания — это не просто академическое упражнение, а фундаментальная задача, направленная на достижение эпистемической свободы, которая является основой для критического сознания и, в конечном итоге, для политической и экономической свободы [Ndlovu‐Gatsheni, 2020].

Последствия такой «невидимости» многообразны: потеря ценных идей, дублирование исследований, ограничение междисциплинарного диалога и, в конечном итоге, замедление научного прогресса. Когда ученые из разных культур не могут обмениваться знаниями и опытом, они лишаются возможности учиться друг у друга и создавать более полные и эффективные решения. Это особенно актуально в контексте глобальных вызовов, таких как изменение климата или пандемии, которые требуют коллективных усилий и интеграции всех доступных знаний.

Необходимость деколонизации научного знания и создания более инклюзивных систем оценки и распространения становится все более очевидной. Это не означает отказ от западной науки, а скорее ее переосмысление и интеграцию с другими формами познания. Как отмечает Сандра Хардинг, западная наука должна признать свою локальность и историческую обусловленность, а не претендовать на универсальность. Это требует не только перевода текстов, но и глубокого культурного понимания, а также готовности к пересмотру собственных эпистемологических предпосылок.

Роль STS (Наука, технологии и общество) в этом процессе критически важна, поскольку она позволяет анализировать структуры власти, формирующие научные иерархии и каноны. STS помогает выявить, как социальные, политические и экономические факторы влияют на производство и распространение знания, а также на то, какие знания признаются, а какие маргинализируются. Это позволяет нам критически осмыслить, почему некоторые формы знания становятся «видимыми», а другие остаются «невидимыми».

Пути преодоления этих барьеров включают не только перевод научных работ, но и создание региональных индексов, поддержку местных научных сообществ и развитие междисциплинарных исследований, которые интегрируют различные эпистемологии. Признание множественности форм знания и эпистемологического разнообразия является основой для более полной и справедливой науки. Это означает, что мы должны быть готовы учиться у всех культур и традиций, а не только у тех, которые соответствуют нашим собственным представлениям о науке. В конечном итоге, это позволит нам создать более инклюзивную и эффективную глобальную научную систему, способную решать самые сложные вызовы современности.

Роль и место коренных знаний в современной науке

Если в предыдущем разделе мы говорили о доминировании западных эпистемологий и их способности маргинализировать незападные формы знания, то теперь стоит углубиться в то, как именно это проявляется в отношении коренных знаний. Коренные знания, или традиционные знания коренных народов, представляют собой уникальные системы понимания мира, сформированные тысячелетиями взаимодействия с конкретными экосистемами и культурными контекстами. Однако их место в современной науке остаётся предметом острых дискуссий и борьбы за признание.

На протяжении долгого времени западная наука, опираясь на свои универсалистские притязания, рассматривала коренные знания как нечто «примитивное», «фольклорное» или, в лучшем случае, как источник эмпирических данных, требующих верификации западными методами. Это отношение, как отмечает Сабело Ндлову-Гатшени, является прямым следствием «эпистемической линии», которая, подобно «цветовой линии» Дюбуа, отрицала человечность и, следовательно, эпистемическую добродетель колонизированных народов. Отказ в признании коренных знаний как полноценных систем знания приводил к их исключению из образовательных программ и научных дискурсов, что имело разрушительные последствия для самих сообществ.

Однако сегодня всё чаще звучат голоса, призывающие к переосмыслению этой парадигмы. Многие исследователи, такие как Флетчер, Гамильтон, Дресслер и Палмер, подчёркивают, что коренные знания являются критически важным ресурсом для решения глобальных проблем, особенно в контексте изменения климата и сохранения биоразнообразия [Fletcher et al., 2021]. Они указывают на парадокс: коренные народы, часто проживающие в регионах, наиболее подверженных климатическим изменениям, обладают глубокими традиционными знаниями и научным мышлением, накопленным за тысячелетия. Тем не менее, глобальный дискурс о климатических изменениях часто позиционирует их исключительно как уязвимую группу, а не как носителей ценных решений.

Проблема заключается не только в недооценке, но и в активном исключении коренных знаний из доминирующих научных и образовательных систем. Мджи, Каленга, Нед и другие исследователи отмечают, что отсутствие включения коренных знаний, формирующихся в повседневном взаимодействии африканских детей с домом и окружающей средой, в африканские образовательные системы негативно сказывается на самобытности африканцев и угрожает ей [Mji et al., 2017]. Это исключение не просто обедняет науку, но и подрывает культурную идентичность и самоопределение коренных народов.

Деколонизация знания, по мнению Ндлову-Гатшени, требует признания различных форм знания и познания, а не только тех, что вписываются в узкие рамки «философских» и «научных» категорий западного образца. Он ссылается на Хутонжи, который подчёркивал, что задача эпистемической свободы состоит в организации автономного дебата в Африке, который не будет просто придатком европейских дискуссий, а позволит африканским философам напрямую взаимодействовать друг с другом. Это означает не просто включение, а перецентрирование, смещение фокуса с Запада на Глобальный Юг как на равноправный источник знания.

Ибн Хальдун, арабский мыслитель XIV века, может служить примером того, как незападные интеллектуальные традиции предлагали сложные и глубокие социологические концепции задолго до их появления в западной мысли [Alatas, 2006]. Его работы, такие как «Мукаддима», содержат анализ социальной динамики, циклов развития цивилизаций и роли групповой солидарности ('асабийя), которые перекликаются с идеями современных социологов. Однако, как отмечает Сайед Фарид Алатас, вклад Ибн Хальдуна в социологию часто игнорируется или недооценивается в западных академических кругах, что является ещё одним проявлением эпистемического колониализма.

Проблема усугубляется тем, что, как указывают Комарофф и Комарофф, западная просвещенческая мысль позиционировала себя как источник универсального знания, науки и философии, рассматривая незападный мир как место «примитивной мудрости» и «экзотических обычаев». Это создало исторический и эпистемический контекст, в котором Глобальный Юг был маргинализирован. Боавентура де Соуза Сантос добавляет, что после пяти веков «обучения» мира, Глобальный Север потерял способность учиться у опыта мира, что привело к двойному кризису — системному и эпистемическому [Santos, 2009].

Современные технологии, такие как генеративный искусственный интеллект, например ChatGPT, также поднимают новые вопросы о том, как знание производится, распространяется и оценивается. Хотя ИИ может помочь в обработке огромных объёмов информации и даже в написании научных текстов, как отмечают Либренц, Шляйфер и другие, его использование вызывает этические опасения относительно авторства, академической честности и потенциального усиления существующих эпистемических предубеждений [Liebrenz et al., 2023]. Если ИИ обучается преимущественно на западных источниках, он может непреднамеренно воспроизводить и укреплять доминирование западных эпистемологий, делая незападные знания ещё более «невидимыми».признание и интеграция коренных знаний в современную науку — это не просто вопрос справедливости, но и насущная необходимость для обогащения глобального научного ландшафта и поиска более эффективных решений для сложных вызовов. Это требует не только перевода и индексации, но и глубокого эпистемологического сдвига, который позволит преодолеть «метафизическую империю» и её последствия, такие как эпистемицид и культурный империализм. Вопрос о том, как политические и экономические системы влияют на этот процесс, становится следующим логическим шагом в нашем анализе.

Влияние политических и экономических систем на науку

Если в предыдущем разделе мы говорили о том, как коренные знания, часто маргинализированные, могут обогатить науку, то теперь стоит задаться вопросом: почему эти знания вообще оказались на периферии? Ответ кроется в глубокой взаимосвязи науки с политическими и экономическими системами, которые формируют её структуру, приоритеты и даже саму эпистемологию. Наука, вопреки идеализированному представлению о её нейтральности, никогда не существовала в вакууме, она всегда была встроена в более широкие властные отношения.

Один из наиболее острых вопросов заключается в том, является ли наука просто инструментом в руках доминирующих политических и экономических сил. Рамон Гросфогель, например, утверждает, что западные университеты и научные структуры функционируют как часть капиталистической и колониальной гегемонии, воспроизводя эпистемический расизм и сексизм, уходящие корнями в XVI век [Grosfoguel, 2013]. Он указывает на то, что структуры знания, которые мы сегодня считаем универсальными, на самом деле сформировались в контексте европейской экспансии и подчинения других культур.

Эта идея не нова. Ещё президент Дуайт Эйзенхауэр в своём прощальном обращении предупреждал о «неоправданном влиянии военно-промышленного комплекса» и о том, что перспектива доминирования учёных нации федеральной занятостью, распределением проектов и силой денег всегда присутствует — и к ней следует относиться серьёзно [Werskey, 2007]. Это предостережение касалось не только военной сферы, но и более широкого влияния государства и корпораций на научные исследования, их финансирование и, как следствие, на определение того, что считается «значимым» знанием.

Сабело Ндлову-Гатшени развивает эту мысль, описывая, как Европа и Северная Америка стали центрами обработки «сырых данных» в концепции и теории, которые затем потребляются в Африке. Африканские учёные, по его словам, вынуждены искать подтверждения и признания своих знаний в европейских и североамериканских журналах, которые считаются «международными» и «высокоимпактными». Это создаёт ситуацию, когда «международными» считаются только те издания, которые расположены в Европе и Северной Америке, а остальной мир остаётся «локальным». Такая система, по мнению Ндлову-Гатшени, является проявлением эпистемической гегемонии, которая продвигает идею «знания» (в единственном числе) вместо «знаний» (во множественном).

В этом контексте, Вальтер Миньоло (Walter Mignolo) рассматривает эпистемическую деколонизацию как широкое движение, направленное на переосмысление геополитического положения теологии, светской философии и научного разума, одновременно утверждая те способы и принципы знания, которые были отвергнуты риторикой христианизации, цивилизации, прогресса и развития. Это подчёркивает, что борьба за эпистемическую свободу неразрывно связана с борьбой против колониального наследия, которое продолжает формировать научные иерархии.

Однако, есть и другая точка зрения, которая признаёт влияние политических и экономических систем, но настаивает на определённой автономии науки. Томас Кун, например, в своей работе «Структура научных революций» [Kuhn, 1962] показал, что научное развитие происходит через смену парадигм, которые, хотя и подвержены социальному влиянию, всё же имеют внутреннюю логику и критерии. Наука не является пассивным отражением внешних сил, но активно формирует своё собственное поле.

Примером такого сложного взаимодействия может служить советская наука. Как отмечает Николай Кременцов, представление о советском государстве и науке как о двух монолитных сущностях, где бюрократы подавляют, а учёные защищают интеллектуальную автономию, является упрощённым [Krementsov, 1996]. Его исследование, основанное на ранее неизвестных документах, показывает, что отношения были гораздо более нюансированными, с постоянным взаимодействием и взаимным влиянием. Даже в условиях жёсткого идеологического контроля, учёные находили способы для развития своих областей, хотя и в рамках, заданных политической системой.

Современные технологии, такие как искусственный интеллект, добавляют новые измерения в эту дискуссию. Возможность генерации научных текстов с помощью ChatGPT поднимает вопросы об авторстве, этике и даже о самой природе научного знания [Liebrenz et al., 2023]. Если ИИ может создавать «человекоподобные» ответы и даже быть соавтором статей, то как это повлияет на оценку и распространение знаний, особенно в контексте уже существующих дисбалансов? Кто будет контролировать алгоритмы, и чьи интересы они будут отражать?

Гурминдер Бхамбра (Gurminder K. Bhambra) подчёркивает, что современность, как доминирующая рамка социального и политического мышления, основана на двух ключевых предположениях: разрыве (между традиционным прошлым и современным настоящим) и различии (между Европой и остальным миром). Это евроцентричное видение истории и науки, которое она называет «лейтмотивом современности», глубоко укоренено в наших представлениях о том, что такое «наука» и как она должна развиваться.политические и экономические системы не просто влияют на науку, они активно формируют её ландшафт, определяя, какие вопросы будут заданы, какие исследования будут профинансированы, и чьи голоса будут услышаны. Это приводит к тому, что определённые виды знания, особенно те, что исходят из незападных контекстов, остаются «невидимыми» или недооценёнными. Понимание этой динамики критически важно для того, чтобы перейти к более инклюзивной и справедливой глобальной научной системе, которая не будет воспроизводить географическую и культурную предвзятость, о которой пойдёт речь в следующем разделе.

Географическая и культурная предвзятость в научных исследованиях

Если политические и экономические системы формируют рамки для производства знаний, то географическая и культурная предвзятость определяет, какие именно знания попадают в эти рамки, а какие остаются на периферии. Наука, несмотря на свои претензии на универсальность, исторически развивалась в определённых географических и культурных контекстах, что неизбежно привело к доминированию западных эпистемологий. Это доминирование проявляется не только в выборе тем исследований, но и в методологиях, теоретических подходах и даже в самом определении того, что считается «научным» [Carrington et al., 2015].

Криминология, например, долгое время фокусировалась исключительно на проблемах преступности и насилия в крупных городских центрах Глобального Севера, полностью игнорируя сельские районы, периферию и «антиподы» [Carrington et al., 2015]. Такой подход создаёт искажённую картину глобальной преступности и её причин, поскольку социальные, экономические и культурные факторы, влияющие на преступность в разных регионах мира, могут существенно отличаться. Попытки исправить этот перекос привели к появлению таких направлений, как «южная криминология» (Southern criminology), которая стремится включить в анализ опыт и перспективы стран Глобального Юга.

Подобная этноцентричность характерна не только для криминологии, но и для большинства социальных наук. Моосави [Moosavi, 2018] и Бхамбра [Bhambra, 2014] подчёркивают, что социальные науки в целом страдают от евроцентризма, который исключает незападные научные подходы. В ответ на это возникают новые парадигмы, такие как «азиатская криминология», которые ставят под сомнение западные методы производства криминологического знания и интегрируют маргинализированные перспективы. Это не просто добавление новых данных, а фундаментальный пересмотр того, как мы понимаем социальные явления.

Сабело Дж. Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020] вводит понятие «интеллектуальной экстраверсии» (intellectual extraversion), проводя параллель с экономической экстраверсией, описанной Амином. Если экономическая экстраверсия приводит к потере самодостаточности и подчинению экономики глобальному капиталу, то интеллектуальная экстраверсия ведёт к научной зависимости. Это ситуация, когда производство знаний в периферийных странах ориентировано на потребности и стандарты богатых стран Севера, что приводит к «знанию без изобретений» (knowledge without invention). Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020] цитирует Хутонжи, который определяет интеллектуальную экстраверсию как анализ научно-технологических отношений производства в международном масштабе; и критику фактического функционирования исследований на периферии в их отношении к миру знаний, контролируемому и управляемому богатыми странами Севера.

Исторически, колониализм сыграл решающую роль в формировании этой интеллектуальной экстраверсии. Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020] описывает, как колонизаторы систематически уничтожали местные системы знаний, обезглавливая африканских королей, которые считались носителями памяти и знания, и дискредитируя знающих женщин как ведьм. Этот процесс, который Рамон Гросфогель [Grosfoguel, 2013] назвал четырьмя геноцидами/эпистемицидами долгого XVI века, был направлен на искоренение местных эпистемологий и насаждение европейских. Миссионерские школы и церкви стали инструментами «эпистемицида», насаждая европейскую память и языки, что привело к «ментальному контролю» над колонизированными.

Культурная предвзятость проявляется и в том, как оцениваются и интегрируются незападные интеллектуальные традиции. Например, работы Ибн Хальдуна, арабского мыслителя XIV века, часто рассматриваются как предтеча современной социологии, но его вклад долгое время оставался маргинализированным в западном академическом дискурсе [Alatas, 2006]. Алатас [Alatas, 2006] отмечает, что западная социология, несмотря на свои претензии на универсальность, часто игнорирует или недооценивает незападные интеллектуальные корни, предпочитая прослеживать свою генеалогию исключительно от европейских мыслителей. Это создаёт ложное впечатление, что социология — это исключительно западное изобретение, тогда как на самом деле многие её идеи имеют более широкое и разнообразное происхождение.

Даже в таких, казалось бы, универсальных областях, как медицина, культурная предвзятость может быть значительной. Традиционная китайская медицина, африканские традиционные знания в области сельского хозяйства и экологии, индийская математика — все эти системы знаний долгое время игнорировались или маргинализировались западной наукой. Их эффективность и ценность признаются лишь тогда, когда они проходят «проверку» западными методами и стандартами, что само по себе является проявлением эпистемического колониализма.

Эта географическая и культурная предвзятость не только обедняет глобальный научный ландшафт, но и создаёт серьёзные этические проблемы. Когда знания из определённых регионов или культур систематически исключаются, это приводит к «эпистемической несправедливости» [Fricker]. Исследователи из этих регионов сталкиваются с трудностями в публикации своих работ в ведущих журналах, которые часто ориентированы на западные стандарты и интересы. Это, в свою очередь, усугубляет их «невидимость» и затрудняет их интеграцию в глобальный научный диалог.

В контексте развития технологий, таких как искусственный интеллект, эта проблема приобретает новые измерения. Если алгоритмы ИИ обучаются преимущественно на данных, отражающих западные перспективы и знания, они будут воспроизводить и усиливать существующие географические и культурные предубеждения [Liebrenz et al., 2023]. Это может привести к тому, что «новые» знания, генерируемые ИИ, будут лишь эхом уже доминирующих западных эпистемологий, ещё больше маргинализируя незападные голоса и подходы.вопрос о географической и культурной предвзятости становится ещё более актуальным в эпоху цифровизации и автоматизации производства знаний.

Влияние технологий (ИИ) на производство и распространение знаний

Предыдущий раздел показал, как географическая и культурная предвзятость формирует научные ландшафты, делая одни знания видимыми, а другие — невидимыми. Сегодня, в условиях стремительного развития технологий, особенно искусственного интеллекта (ИИ), эта проблема приобретает новые грани. ИИ, с одной стороны, обещает стать мощным инструментом для преодоления барьеров и расширения доступа к разнообразным знаниям, но с другой — несёт в себе риск усиления существующих предубеждений и создания новых форм эпистемической несправедливости.

ИИ может выступать как катализатор для сохранения и развития незападных систем знаний. Например, Chauke подчёркивает синергию между передовыми технологиями Четвёртой промышленной революции и традиционными системами знаний коренных народов (Indigenous Knowledge Systems, IKS). Интеграция этих систем с ИИ может помочь в сохранении культурного наследия, документировании устных традиций и даже в разработке новых решений для устойчивого развития, основанных на вековых практиках. Представьте, как алгоритмы машинного обучения могли бы анализировать огромные объёмы данных о традиционных лекарственных растениях, выявляя закономерности, недоступные человеческому глазу, и тем самым подтверждая или расширяя знания, передаваемые из поколения в поколение.

Однако, несмотря на потенциальные преимущества, внедрение ИИ в сферу производства и распространения знаний сопряжено с серьёзными этическими проблемами и риском усиления предвзятости. Liebrenz et al. и Vindigni указывают на существенные этические последствия использования генеративного ИИ в медицинских публикациях. Если алгоритмы обучаются на данных, преимущественно отражающих западные эпистемологии и медицинские практики, они неизбежно будут воспроизводить и усиливать эти предубеждения, маргинализируя другие подходы. Это может привести к тому, что незападные медицинские знания, например, будут автоматически отфильтровываться или некорректно интерпретироваться системами ИИ, что ещё больше усугубит их «невидимость».

Сабело Дж. Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020] в своей работе о динамике эпистемологической деколонизации в XXI веке утверждает, что проблема нашего столетия в области знаний — это «эпистемическая черта», которая является прямым продолжением «цветовой черты» Уильяма Э. Б. Дюбуа. Эта «эпистемическая черта» поддерживается тем, что Боавентура де Соуза Сантос [Santos, 2009] назвал «абиссальным мышлением» — имперским разумом, который низводит некоторых людей до субчеловеческой категории, не обладающей знанием. В этом контексте, если ИИ будет разработан и обучен в рамках такого «абиссального мышления», он станет инструментом для дальнейшего углубления этой черты, автоматически исключая или обесценивая знания, исходящие от тех, кто был исторически маргинализирован.

Эпистемическая свобода, по Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020], отличается от академической свободы. Если академическая свобода касается институциональной автономии университетов и права выражать различные идеи, то эпистемическая свобода гораздо шире и глубже. Она связана с когнитивной справедливостью, с признанием разнообразных способов познания, которыми люди по всему миру осмысливают своё существование. ИИ, если он не будет разработан с учётом принципов когнитивной справедливости, может стать барьером на пути к этой свободе, навязывая унифицированные, часто европоцентричные, рамки для интерпретации и создания знаний.

Колониальное образование, как отмечает Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020], посеяло семена научной и интеллектуальной зависимости через «эпистемициды, лингвициды и отчуждения». Нгуги ва Тхионго ярко описывает, как ночь меча и пули сменилась утром мела и классной доски, где физическое насилие поля боя сменилось психологическим насилием классной комнаты. Если системы ИИ будут обучаться на корпусах текстов, сформированных этим колониальным наследием, они будут невольно воспроизводить и усиливать эти «эпистемициды», продолжая искажать реальность и навязывать определённое восприятие, соответствующее доминирующему проекту.

Ойеронке Ойевуми, чью работу Ндлову-Гатшени [Ndlovu‐Gatsheni, 2020] приводит в качестве примера «переосмысления мышления», демонстрирует, как западные аналитические категории, такие как «гендер», могут быть чужды и искажать понимание незападных обществ. Она утверждает, что все концепции приходят со своим культурным и философским багажом, большая часть которого становится чуждым искажением при применении к культурам, отличным от тех, из которых они происходят. Если ИИ будет оперировать такими универсализированными категориями, он рискует не только не понять, но и активно исказить незападные знания, пытаясь втиснуть их в несоответствующие рамки.

Проблема заключается не только в том, что ИИ может быть предвзятым из-за данных, на которых он обучается, но и в самой архитектуре и целях его разработки. Кто определяет, какие знания являются «ценными» для обучения ИИ? Какие метрики используются для оценки его «успешности»? Если эти решения принимаются исключительно в рамках западных эпистемологий, то ИИ, по сути, становится новым инструментом эпистемологического колониализма, автоматизируя процесс маргинализации незападных знаний.

Более того, технологии ИИ могут усугубить проблему «интеллектуальной экстраверсии», когда незападные учёные вынуждены ориентироваться на западные стандарты и публикации, чтобы получить признание. Если ИИ-системы будут использоваться для индексации, рецензирования или даже генерации научных текстов, они могут ещё больше стандартизировать научный дискурс, делая его менее восприимчивым к нетрадиционным формам выражения или методологиям, которые не вписываются в доминирующую парадигму.хотя ИИ обладает огромным потенциалом для демократизации доступа к знаниям и преодоления языковых барьеров через автоматический перевод, его развитие и применение требуют глубокого критического осмысления. Без сознательных усилий по деколонизации данных, алгоритмов и целей ИИ, он рискует стать не инструментом освобождения, а новым механизмом углубления «эпистемической черты», ещё больше скрывая «невидимое знание» и усиливая существующие иерархии. Вопрос о том, как мы можем обеспечить, чтобы ИИ служил когнитивной справедливости, а не подрывал её, остаётся открытым и требует немедленного внимания.

Критика и ограничения

Ограниченность деколониального подхода

Деколониальный подход, хотя и является мощным инструментом для выявления и критики эпистемологического колониализма, сам по себе не лишён определённых ограничений. Например, акцент на «деконструкции и реконструкции» [Ndlovu‐Gatsheni, 2020] может привести к риску релятивизма, когда все формы знания объявляются равноценными, что затрудняет выработку универсальных критериев истины или эффективности. Если мы отказываемся от западных стандартов как от колониального наследия, то на чём основывать оценку, например, медицинских практик или инженерных решений? Этот вопрос остаётся открытым и требует тонкого баланса между признанием множественности знаний и необходимостью прагматического выбора в условиях глобальных вызовов.

Риск эссенциализации незападных знаний

Другая проблема заключается в риске эссенциализации незападных знаний, то есть представления их как неких статичных, неизменных сущностей, присущих определённым культурам. Такое упрощение может игнорировать внутреннее разнообразие, динамику и историческое развитие этих знаний, а также их взаимодействие с другими традициями. Например, арабская средневековая философия и наука не были монолитными, а представляли собой сложный синтез различных влияний, включая греческие, персидские и индийские элементы [Alatas, 2006]. Если мы будем рассматривать незападные знания как нечто «чистое» и «незападное», мы рискуем создать новую форму «ориентализма», только на этот раз с позитивным знаком, но всё равно искажающую реальность. Это также затрудняет понимание того, как незападные знания могут быть интегрированы в глобальный научный диалог без потери своей уникальности.

Итоги

• Доминирование западного научного индекса создаёт иерархию знаний, где незападные научные традиции остаются «невидимыми» из-за языковых, культурных и эпистемологических барьеров.
• Исторические процессы колониализма и постколониализма закрепили эту иерархию, приведя к «эпистемическому колониализму» и «интеллектуальной экстраверсии» незападных научных сообществ.
• Примеры арабской средневековой философии, советской публичной медицины и японских социальных исследований демонстрируют богатство незападных подходов, которые могли бы обогатить глобальную науку, но остаются недооценёнными.
• Последствия «невидимости» включают потерю ценных идей, дублирование исследований и ограничение междисциплинарного диалога, что препятствует решению глобальных вызовов.
• Развитие ИИ несёт как потенциал для преодоления барьеров, так и риск усиления существующих предубеждений, если его разработка не будет учитывать принципы когнитивной справедливости и деколонизации данных.
• Деколонизация научного знания требует не только перевода и индексации, но и фундаментального пересмотра эпистемологических предпосылок, признания множественности форм знания и поддержки локальных научных сообществ.
• Как можно обеспечить, чтобы глобальная научная система стала по-настоящему инклюзивной и справедливой, а не просто ассимилировала незападные знания в доминирующую парадигму?